(наброски)
Существует мнение, что поэзия Михаила Щербакова, выигрывая в благозвучии, проигрывает в осмысленности, что «Щербаков - один из немногих, кто умудрился сказать так много (прежде всего количественно), не сказав при этом почти ничего нового» (Дмитрий Быков, «Пейзаж с Щербаковым»). Конечно же, будучи вынутым из контекста, этот тезис теряет в аргументированности, но все же благодаря своей компактности он из контекста все-таки довольно легко вынимается и приобретают некую цельность, сходную с убедительностью. Мне приходилось сталкиваться с тем, что люди принимают этот тезис на веру, не вдумываясь в него и не оспаривая. Я, однако, нахожу, что он вводит неискушенных в заблуждение, и полагаю, что можно без всякого преувеличения утверждать и обратное: Михаил Щербаков – один из многих, кто умудрился сказать много нового, разговаривая на вечные темы.
Оставим в стороне вопрос о том, что в задачи поэта и не входит сообщать что-то новое (в конце концов для этого есть журналисты) и что о значимости его вклада в поэзию свидетельствует скорее не то, о чем он говорит, а то, как он говорит. В поэзии новизна определяется в первую очередь формой, и уже во вторую – содержанием, поэтому, если поэту удается говорить по-новому, сказанное им становится новостью вне зависимости от того, что об этом уже говорили другие. А в том, что Щербаков говорит по-новому, пожалуй, сходятся все авторы, пишущие о нем. В последнее время появилось несколько работ, авторы которых (Г.Г. Хазагеров, А. Тугарев) показали, почему поэзия Михаила Щербакова по форме своей является новым словом в российской поэзии. Вместе с тем, по мнению Георгия Хазагерова (статья « Категория меры в поэтике Михаила Щербакова» ) анализу содержания творчества Щербакова за последнее десятилетие не было уделено достаточно внимания, почему, на мой взгляд, и стало возможным появление вышеприведенного тезиса Дмитрия Быкова.
Я хотела бы поговорить в этом эссе именно о содержании поэтических произведений Щербакова. При восприятии поэзии – помимо восхищения «словесным эквилибризмом», т.е. собственно поэтикой, звучанием стиха, его музыкой, всем тем, что составляет прелесть стихов и безвозвратно утрачивается при переводе, – огромную роль играет и то, что воспринимающий может в чем-то солидаризироваться с пишущим. В конце концов мне, как индивидуальному слушателю, может быть, важнее, что поэт говорит об интересных для меня вещах, а говори он хоть тысячу раз по-новому о неинтересных мне материях, он бы, пожалуй, и не нашел столь верной дорожки к моему сердцу. Путем пробуждения живого интереса и участия в читателе (слушателе) поэту удается затронуть «струны человеческой души». Именно поэтому в поэзии имеется так много «вечных тем», на которые сердца слушателей неизменно отзываются.
Мое предыдущее эссе «Мир Демиурга Щ.» представляет собой попытку хоть как-то систематизировать вечные темы в лирике Щербакова. В нем я рассматривала творчество этого поэта с философской точки зрения. Но за прошедшие с момента написания «Мира Демиурга Щ.» несколько лет у меня возникло ощущение, что в нем я упустила из рассмотрения несколько важных тем, вернее, не то, чтобы совсем упустила, но как-то позволила им распылиться по другим темам. В настоящий момент больше всего в творчестве Щербакова меня интересуют песни, в которых представлены этапы мега-истории человеческой души. Думаю, что если бы я замахнулась на систематизацию творчества Щербакова сегодня, я бы различила в нем несколько важных циклов:
1) история о взрослении, наложенная на тему дороги (песни «Москва-Сухуми», «Балтийские волны», «Подросток», «Памяти всех», «Седьмой трамвай», «Это не я», «Эти глаза напротив», «Школа танцев 2»);
2) история о разочаровании («Песня о Родине», «Марш кротов», «Шарманщик», «Напоследок», «Другая жизнь», «Сверчки-кузнечики», «У меня был чудесный день», «Романс», «Рыба», «Интермедия-2») – разновидность или продолжение первой истории;
3) история о катастрофе («Джим», «Конец недели», «Неразменная Бабочка», «Циркачка», «Это должно случиться», «Два слова рыбы») – альтернатива второй истории;
4) история о том, что можно поступать красиво и не терять лица, даже когда все вокруг катится в тар-тара-ры, ну т.е., по выражению Борхеса, «Защитники знают, что город обречен мечу и огню, а сопротивление бесполезно», а таки сражаются – ведут все стадо к воротам ада («Обращение к герою», «Другое обращение», «Ночной дозор», «Русалка, цыганка, цикада», «Кордебалет») она же история о преодолении страха чего бы то ни было – разновидность или продолжение третьей;
0) история о том, что все предыдущие истории суть одна, – «Колебания», одним словом, – пафос из той же серии, что «в ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец», ну совершенно в духе Ицзин, т.е. основанный на единстве и борьбе инь и ян («Черный волк», «Волшебная флейта», «Сердце ангела», «Вечное слово», «Посещение», «Natura non facit saltus», «Chinatown», «Другая жизнь»). Это история принятия мира во всем его несовершенстве и во всей его красоте.
Настоящее эссе посвящено теме разочарования у Михаила Щербакова. Как мне видится, эта тема проходит лейтмотивом через все его творчество, и я попытаюсь показать в этой работе, что нового удалось сказать поэту на эту вечную тему. Причиной, по которой мне захотелось обратиться к этой теме, явилось появление песни «Напоследок», включенной в самый последний альбом Михаила Щербакова «Райцентр». На мой взгляд, именно эта песня придала законченность всей теме разочарования у Щербакова, а меня лично заставила под совершенно новым углом взглянуть на многие из ранее известных мне песен. Тема разочарования, как мне представляется, распадается на несколько взаимосвязанных между собой подтем, о каждой из которых я предполагаю поговорить отдельно перед тем, как обратиться к тому, что их объединяет, к чему приводит их синтез. Итак, в чем разочаровывается лирический герой Михаила Щербакова? В первую очередь, пожалуй, стоит назвать классическую тему любого начинающего поэта – любовное разочарование. Во вторую – разочарование в справедливости и разумности устройства мира. В-третьих, поэт подвергает сомнению целесообразность творчества. И в конце концов, он выражает разочарование жизнью как таковой. Как мне хочется показать в этом эссе, именно четвертая тема, синтезированная из предыдущих трех, – тема всеобъемлющего разочарования приводит поэта и его слушателей к совершенно неожиданному итогу.
Катулл несчастный, перестань терять разум,
И что погибло, то и почитай гиблым
Катулл
Тема любовного разочарования стара как мир (и столь же сера, по выражению Михаила Щербакова). Однако со времен Катулла к истории неразделенной любви поэт за поэтом прибавляют что-то свое. Что нового на эту тему сказал Михаил Щербаков? Если внимательно проанализировать его лирику, то окажется, что немало. Эта вечная тема предстает в его песнях в самых разнообразных вариантах и часто звучит очень-очень современно.
Теме отвергнутой любви у Щербакова посвящен целый ряд романтических зарисовок: «Балтийские волны», «Циркачка», «Анета», «Эти глаза напротив». Для начала несколько женских персонажей. Вот, например, песня «Балтийские волны». Перед нами графически четко прорисованное юношеское, зеленое, пронзительное отчаяние:
Норд - вест , гудки , синева .
Крейсер , не то миноносец .
В рубке радист репетирует :
точка , тире , запятая ...
Девочка машет
с берега белой рукою .
Все с борта машут в ответ .
Самый красивый не машет .
Жаль , жаль . А вот и не жаль .
Очень ей нужен красивый .
Пусть он утонет геройски
со всею эскадрою вместе .
То самое отчаяние, которое в зрелые годы вспоминается как счастье:
Норд - вест , гудки , синева ,
сумасшедшее соло радиста .
Плачь , плачь , о сердце !
Ночь миновала бесславно .
День не замедлил прийти -
ясный , холодный , враждебный .
Вот другая героиня – песня «Циркачка» – брошенная любовником артистка, предающаяся невеселым воспоминаниям.
Ахнет ли где звонкая сбруя,
выстрелит ли хлыст вольтижёра, -
всё об одном ты вспоминаешь.
Всё позабыть не соберёшься,
как в роковой тот понедельник
он всполошил сонную дворню:
"Эй, лошадей!.. Ночь на исходе."
И укатил. Не оглянулся.
Ну, не любил. Вольному воля.
Грех не большой. С кем не бывает.
Право, забудь. Экая важность!
Не вспоминай. Лучше возьми вот
горсть серебра. Завтра в Варшаве
купишь себе новую ширму.
Эй, лошадей! Ночь на исходе.
Чёрт бы побрал эти ухабы.
В песне «Анета» нам представлен классический любовный треугольник в духе «Заезжего музыканта» Булата Окуджавы
Хороших нет вестей , дурные тут как тут : Анета влюблена .
С утра жильцы пускай не вслух о том шумят , но глаз у всех косит .
Никто из первых рук не взял и взять никак не мог , но ясно всем :
Как есть влюбилась . Это ль не напасть ? Да плюс еще туман с утра .
Сосед - флейтист обломки флейты в печке сжег . Анета влюблена .
К чему теперь турецкий марш , какой такой еще скрипичный ключ ?
Извлек из замши вещь , всего - то дел , нажал покрепче и сломал .
Когда - то стройный клен , потом умельца труд , зола , зола теперь .
Далее, о неповторимая скользящая композиция песен Щербакова с плавающим центром тяжести, следует вставная новелла (новеллино) – рассказ о том, что происходит за окнами:
В столице нынче сложный день , венки , повозки , траур , медный звон .
Тиран скончался , город слезы льет по нем , Анета влюблена .
Ведь вот привел Господь родиться ! Что за город ? Право , я дивлюсь .
Седьмой покойник за семь лет , привыкнуть бы , а он все слезы льет .
Рассказ-разговор-монолог-рассужденье речитативно продолжается, и только к концу песни мы догадываемся, что рассказчик, вероятно, и есть тот самый сосед-флейтист, влюбленный в Анету.
Прохожий , грустно мне , неинтересно мне , Анета влюблена .
Бокал из тех , из лучших двух , любой бери , но пей пока один .
Вино невкусно мне , тяжел туман , в столице траур круглый год .
Не жаль Анеты , флейты жаль . Хотя что флейта ? Бывший клен , и все .
Далее следует назвать несколько «остросюжетных» песен, написанных от первого лица уже мужского рода, в которых при всей их иносказательности эмоция подана настолько открыто и болезненно, что они воспринимаются как репортаж с места стихийного бедствия. Тема отвергнутой любви задана с первых же слов пролога в «Песне безумца»
Пренебреги приятностью обряда,
не объявляй помолвки с иноверцем…
Здесь тоже звучит отчаяние -
Как ходит бык, не зная реверанса,
так я хожу, развлечься не умея.
- но, пожалуй, это уже такое первое взрослое отчаяние, которое и в зрелые годы вспоминается с болью в сердце:
В последний раз с последним безразличьем
взгляни туда, где хуже быть не может,
где посреди кровавого ненастья
реву быком и хрипну я, и глохну;
«Песня безумца» во многом перекликается с песней «Затем же, зачем рыжий клоун рыж»
Затем же, зачем рыжий клоун рыж,
жених твой тебя предпочтёт вдове.
Затем же, зачем на земле Париж,
ты будешь безвыездно жить в Москве.
Ты чёрную должность ему простишь.
И замуж без слов за него пойдёшь.
Постольку, поскольку щебечет стриж,
ты будешь примерной женой. Ну, что ж.
Ты въедешь в одну из больших квартир,
где сможешь в избытке иметь всего,
и станешь там чистить его мундир,
и орден, и штатский костюм его.
Доходными будут его труды.
И в праздник, решив отдохнуть от дел,
он сядет кутить от богатой мзды -
затем же, зачем белый клоун бел.
Участвуй в веселье, пирог готовь,
столы накрывай, развлекай гостей.
Но помни: в бокале с шампанским кровь
и слёзы, Мария. Не пей, не пей.
Песня «Бродяги», на первый взгляд, более, чем далека от темы неразделенной любви.
Пес их знает , бродяг , для какой они пользы , бродяги ?
По каким по таким ордерам принимать их в расчет ?
В чем желательно было бы с ними сойтись ? В чем не стоит ?
Да и есть ли они вообще . Кто их видел , бродяг ?
Не пойми - разбери , что за лица у них , что за взгляды .
Разговор - не пойми , алфавит , календарь - не пойми .
Что за дикость , должно быть , у них в головах и в одеждах .
Шерсть и войлок , должно быть , и все . Замерзай , пропадай .
Я служу в патруле , я в машине сижу полицейской .
Меж развалин каких - то кружу , шевеленья слежу .
Уж не шабаш ли там у бродяг ? Не иначе как шабаш .
То ворона взлетит , то собачья мелькнет голова .
По блестяще прорисованному характеру лирического героя можно ожидать какого угодно окончания монолога кроме того, что следует далее «безо всякого предупреждения» и представляет собой одно из самых экстравагантных из известных мне поэтических признаний в любви:
Уж не с ними ли ты коротаешь теперь новолунье ?
Похудела , должно быть , обветрилась , стала смугла .
Шерсть и войлок на бедрах твоих и груди , шерсть и войлок .
Как запутали , чем завлекли ? Пес их ведает , псов .
Мне нерадостно здесь одному меж развалин каких - то .
До утра далеко . Слаб и слеп мой патрульный фонарь .
Жизнь бессмысленна . Ты не со мной . Что за дикость повсюду !
Мне тоскливо , темно . Я люблю тебя . Псы не при чем .
На мой взгляд, эта песня – попытка понять, почему любовь отвергнута. Попытка ответить на вечный вопрос всех обойденных счастьем влюбленных: «почему был предпочтен не я». Та самая ситуация острой боли, в которой один поэт говорит «я взбиваю подушку мычащим «ты» » (Иосиф Бродский), а другой просит «дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг » (Владимир Маяковский)
В других песнях Щербакова нет такой остроты чувства, там отвергнутая любовь уходит в ретроспективу, и голос героя звучит полегкомысленнее и повеселее:
Капризные арены мой дар погубили,
корыстные царевны мой жар потушили.
Одна на свете дама, и та – моя мама,
меня любила просто, ни за что, ни про что.
Смычок пришёл в негодность, струна истрепалась.
Моя былая гордость до дна исчерпалась.
Людей просить не смею, царей не имею,
тебя просить негоже, и всё же, о Боже!
Пройдя любовь-измену от края до края,
всему нашёл я цену. Цена небольшая.
Не дай мне, Боже, боле ни дрожи, ни боли,
взамен всего такого – ты дай мне покоя.
(«Под знаменем Фортуны»)
Помнишь, как оно бывало? Всё горело, всё светилось,
утром солнце как вставало, так до ночи не садилось.
А когда оно садилось, ты звонила мне и пела:
"Приходи, мол, сделай милость, расскажи, что солнце село".
И бежал я, спотыкаясь, и хмелел от поцелуя,
и обратно брёл, шатаясь, напевая "аллилуйя".
Шёл к приятелю и другу, с корабля на бал и с бала
на корабль – и так по кругу, без конца и без начала.
На секунды рассыпаясь, как на искры фейерверка,
жизнь текла, переливаясь, как цыганская венгерка.
Круг за кругом, честь по чести, ни почётно, ни позорно...
Но в одном прекрасном месте оказался круг разорван.
И в лицо мне чёрный ветер загудел, нещадно дуя.
А я даже не ответил, напевая "аллилуйя".
Сквозь немыслимую вьюгу, через жуткую позёмку
я летел себе по кругу и не знал, что он разомкнут.
Лишь у самого разрыва я неладное заметил
и воскликнул: "Что за диво!", но движенья не замедлил.
Я недоброе почуял и бессмысленно, но грозно
прошептал я "аллилуйя", да уж это было поздно.
Те всемирные теченья, те всесильные потоки,
что диктуют направленья и указывают сроки,
управляя каждым шагом, повели меня, погнали
фантастическим зигзагом по неведомой спирали.
(«Аллилуйя»)
В этих песнях лирический герой смиряется с тем, что круг разомкнут , но все же чувствуется, что они написаны по достаточно еще горячим следам катастрофы. Но чем более удалена от места и времени происшествия точка отсчета, тем более эмоционально отстраненным и прозаическим становится рассказ потерпевшего, тем большей иронией он проникнут, как, например, происходит в песне «В городе, где задушен был император Павел»:
В городе, где задушен был император Павел,
даже вблизи от замка, где он задушен был,
есть монумент известный (скульптор его поставил).
Как он стоит, я помню. Чей монумент, забыл.
Мимо него налево, да через мост направо,
и по прямой на остров, - как его бишь? Склероз, -
шёл я на днях не быстро, маршировал не браво.
Вот, бормотал, поди ж ты! как меня чёрт занёс.
Ах, решето - не память! Где же мои проценты?
Где золотые ночи в розах, серые дни во мхах?
Где граммофон стозвонный - чисто рояль концертный?
Диззи Гиллеспи, Фрэнк Синатра... ах, эти ночи, ах!
Впрочем, когда-то ими я "без руки и слова"
сам пренебрёг навеки, ради забыл чего:
то ли карманных денег, то ли всего святого,
то ли всего того, что... в общем, всего того.
Снова теперь в былые проблески и пустоты
двигался я с оглядкой. Но напевал меж тем:
где, северянка, где ты? как, меломанка, что ты?
бывшая мне когда-то уж и не помню кем.