Статья из "Собеседника" о М.Щербакове.

(прислал Волков Федор fedor@dvm.msk.ru)

В присутствии любви и смерти.

Щербаков не дает интервью. Приходится писать о нем самому. В этой связи материал делится на три части. Первая - для тех, кому имя Щербакова ни о чем не говорит. Вторая - для слышавших где-то и что-то. Третья - несколько более специальная - для любителей. По ходу чтения читатель приближается к третьей стадии, но каждая часть аудитории вольна читать свою треть текста.

1. Михаил Щербаков

Поэт и бард Михаил Щербаков родился в 1963 году. Он начал петь свои песни весьма рано и практически сразу на запись. К моменту окончания филфака МГУ у него уже сложились две довольно стойкие репутации: талантливого человека и замкнутого монстра. Последнюю он всемерно поддерживал и холодно воздерживался от общения с поклонниками. Одна проницательная девушка охарактеризовала поведение Щербакова как проявление комплекса неполноценности, переходящего в манию величия. Все это не имеет никакого значения, как и внешность Щербакова: рост выше среднего, круглое лицо и круглые же очки в металлической оправе, несколько капризный рот, выражающий при пении то брезгливость, то иезуитство, то страдальческое упоение.

К моменту появления Щербакова самодеятельная песня как жанр выродилась в вариации на три темы.

1. Лес, дым, сухарь на троих. Уж ты прости, родная, уж я такой неуго- монный, неутомимый бродяга, но как здорово, когда мы все, вот такие вот бродяги, собираемся вместе ласкать губами песню.

2. Пиратская тема - пиратская прежде всего по беззастенчивой эксплуатации тем и образов Н. Матвеевой.

3. Компиляции из Окуджавы, Галича, Кима на вечные темы.

Самое поразительное, как понял я, перечтя этот перечень,- ведь и Щербаков пишет почти исключительно об этом: странствие - морские вариации - любовь - одиночество мечтателя. Другое дело - как. Песни его с самого начала изумляли совершенством или, во всяком случае, профессионализмом (а профессиональное отношение к творчеству, как обычно, оказалось следствием серьезного и даже трагического отношения к жизни). Песни Щербакова - это хорошо сделанные вещи. Энергетичные, крепкие тексты с изящной игрой словами, с редкостной филологической эрудицией, почти всегда "смотрящиеся" даже без мелодии, что и подтвердила недавняя книжка Щербакова "Нет и не было яда". Прихотливая мелодика. Превосходный баритон, особенно "звучащий", когда Щербаков поет на запись, что предпочитает пению на зал. Великолепное - для любителя - владение гитарой. У многих авторов было что-то из этого набора; у Щербакова - все вместе. Плюс главное. Популярность песен Щербакова определяется основным песенным достоинством: их хочется петь. Такова их внутренняя энергетика. Впрочем, дело не в ней одной...

2. И лишь мой дом в пустыне, как монах...

В нашей молодой поэзии Щербаков выполняет задачу, описанную им в "Юго-Востоке": там лирическому герою представляется город в дожде, похожий на корабль в бескрайних водах - застывший, но делающий вид, что плывет. "И лишь мой дом в пустыне, как монах, на полпути меж Югом и Востоком, Плывет один, открытый всем потокам, челном бесхозным путаясь в волнах"...

Две важнейшие и болезненные темы, присущие одному Щербакову сегодня (или им одним разрабатываемые столь целенаправленно), делают его одним из самых слышных голосов поколения. Первая тема - внезапная, весь мир ломающая катастрофа, готовая разразиться ежесекундно. Арест, крах, предательство. Дескать, все мы хороши, пока беседуем при свечах, а как до дела дойдет...

Щербаков всю жизнь пытается приготовиться к самому страшному, приготовиться хотя бы предсказанием его, но чувствует, что этого мало, а оттого и автор, и его лирический герой стремятся ничего не иметь, чтобы нечего было терять. "Плыви, мой челн, привыкни ко всему", - уговаривает Щербаков в том же "Юго-Востоке". Но, по Бродскому, "только пепел знает, что значит сгореть дотла". Привыкнуть к смерти можно только после смерти, через смерть, и все потерять - единственный путь приготовиться к потере всего.

Щербаков так точно выражает свое (наше!) поколение еще и вот почему. Для него все ценности относительны, кроме вечных, вневременных. Щербаков даже сам для себя относителен, и его идеальная защита - одиночество, замкнутость отшельника - тоже не всегда срабатывают, автору вполне ясна вся их иллюзорность. Даже в "Моем королевстве", где герой в одном лице "сам себе крамола и сам себе жандарм": "Когда же опускаю топор что было сил, отлично понимаю, что сам себя казнил"... (Все это, впрочем, не мешает Щербакову при достаточно абстрактном позитиве со всей беспощадностью и даже долею садизма хлестать всякого рода Полковников, Спасителей Отечества и прочую мелюзгу.) Все это прямо вытекает из другого, не менее важного тезиса Щербакова - о множественности истин, о праве каждого на свой путь (если, конечно, речь не идет о нарушении нравственного закона).

"Я ни от кого, ни от чего не завишу - Встань, делай, как я, ни от кого не завись!" - провозглашал Щербаков в "Трубаче". Но полная независимость - абстракция, абсолютный нуль, метафизический холод, и оттого поздние песни Щербакова метафизичнее, хотя и совершеннее прежних. Впрочем, если снова вспомнить о Бродском, это путь всякого романтического поэта. Щербаков все крепче в скорлупе своего отшельничества, все безвозвратнее в своем одиноком странствии, все чаще у него преобладают предельно обобщенные символы: Страна, Полковник, Герой.

"Плывет неутомимый наш ковчег, волнуемый лишь смертью и любовью", - сказал о себе и о своем клане Щербаков (чувство этого клана, кстати, при всем отшельничестве у него куда как развито, особенно когда речь заходит об исторической обреченности: "И станет воздух голубым от нашей крови голубой".

Или того печальнее: "На всей Земле, на всей Земле не будет места нам")...

Итак, жизнь - страшна, смерть - неизбежна, одиночество - необходимо. Как быть с любовью? Тему любви Щербаков решает почти всегда именно как столкновение двух натур, равных и в избранности, и в свинстве. Героиня одной из его песен притягивает поклонников, не подозревающих о смертоносности этой влюбленности. Автор роняет: "Но я-то знаю, что средь рептилий опасней нет существа, чем ты. Финал изящен, как пируэт: "А я не выдам, не беспокойся.

Чем навлекать на себя грозу - уж лучше сам, развернувши кольца, прощусь и в логово уползу".

Но и это равенство в любви чаще всего оканчивается трагедией - что остается? Остается Слово, творчество, единственная самоценность, помимо смерти и любви, ибо, как ни банально, лишь в смерти, любви и Слове герои Щербакова, в повседневности почти всегда уязвимый, обретает вожделенную независимость. И опять остается спасение в Слове, а прочее все суета. Так что Слово у Щербакова не цель и не средство, а спасение, убежище, которое, если угодно, в то же время и пьедестал. Уж свою-то творческую неуязвимость Щербаков ощущает лучше многих... Все это в совокупности - плюс ироническое равнодушие к перипетиям своей судьбы - лучший выход, если не единственный в наше время, едва ли не самое кризисное для литературы.

3. Океан

Пересказывать песни Щербакова не имеет смысла - все равно невозможно рассказать их точнее и короче, чем он написал. Чаще всего он "укладывает" замысел в предельно простую метафору, и это при том, что песенный текст обычно многословнее, водянистее, "разжеваннее" стихового, это в природе жанра, рассчитанного на мгновенное восприятие. Так вот, мое дело не пересказывать, а лишь как-то предварить явление, обозначить его, что ли. Суть выскальзывает - неумолимо, неуловимо, - но, кажется, нечто важное я приметил, и вот оно.

Щербаков сознает, что, кроме одиночества, культурной традиции, метафизики и независимости, для художника выхода нет. Но песни-то его отнюдь не метафизика: это живой, сквозь все прорывающийся стон - да, я все понимаю, смириться же с этим - увольте. Я замкнусь, я уйду, но никогда я не перестану тосковать над миром, над собственною моею природой, над вами - даже двадцать раз все это признав... "Оставлю всех, пройду повсюду, пускай ни с кем, но не в долгу. Себя раздам, тебя забуду - мне все равно, я все могу. А вот душа - она не может, небесный свет в нее пролит, неясный зов ее тревожит, она поет, она болит"... И от самого ортодоксального, древнего, славного гуманизма при всем скепсисе никуда не денешься: "Скорее я мог бы владык потешить, сойти на берег, овец пасти, но чтобы других убивать или вешать - что вы, Бог меня упаси!" Судя по тому, что Щербаков продолжает петь эти песни на своих концертах, его этико-эстетическая программа пока неизменна, и это вселяет надежду.

Впрочем - "Иди куда хочешь и делай как знаешь".

Дмитрий Быков.

Фото Александра Ефремова. "Собеседник", 1992