"Знание-Сила" от 08.94 гОтсканировал Glasunov Anton"Не зря ли я взывал до хрипоты, племена миря?.."Мы думали: московские кухни, вырастившие под гитары Галича, Окуджавы, Высоцкого из "детей XX съезда" отцов перестройки,- опустели, а потомки шестидесятников выпорхнули на стадионы и в дискотеки...
"Но это не мой облик,
Никита Максимов: - Михаил Щербаков принадлежит к новому поколению авторской песни. В его песнях - утонченная лирика и философская сатира, алогичность романтика и логичность скептика. Выпускник филфака МГУ. Больше ничего о нем не известно - он скрытный человек. Пел десять лет, потом прервался на два года, сейчас исполняет песни, которые с трудом вписываются в прежнюю бардовскую традицию.
Покидает сии границы, Тяжело поднимает крылья И, волнуясь, идет во мглу... Я слежу за его движеньем, Но пустуют мои таблицы: Ни о прошлом, ни о грядущем Ничего сказать не могу... Иван Климов: - Одна из черт авторитарного сознания - следование конвенциональным нормам, общепринятым мнениям и оценкам. Вне этих рамок, в ситуации неопределенности, авторитарная личность чувствует себя дискомфортно. И это потому, что такой человек не способен самостоятель-но определить ситуацию, определить свое положение, интересы, цели, поведение и альтернативы, поэтому, думаю, после массового увлечения Щербаковым останутся те, кто способен создавать новый духовный мир наравне с ним, те, в ком авторитарность уступает творчеству. Потому-то Щербакова и принимает в основном молодежь. Щербаков говорит: "Я не такой". Но все, кто его слушают, все "не такие". И получается следующее: "Я плохой, я недобрый, я очень злой. Наверняка есть люди лучше меня. Я дитя своего времени, своей страны. Но я иду своим путем, хотя "здесь нет дорог". И именно поэтому "побег немыслим, но побег необходим. Едва помедлишь, как блюстители дви-женья тут как тут, и грохот в дверь обезобразит твой рассвет". И я бегу, не стою на месте, я творю, хоть неумело и ошибаясь. Да, я один, вокруг - пустынное море. Ведь для Щербакова самое страшное - "Все время спать, прикинувшись усталым, Корабль дымит, но с места - никуда"; единственный выход - "Плыви, мой челн", "привыкни ко всему"; единственная надежда - "Боже! Не осуди меня строже, чем должно!", опора в мире - "Полагаюсь на слово, на вечное Слово, И кроме него - ничего". "Все мы, находясь по эту сторону стекла, Лишь наблюдатели, не больше..." Сергеи Байтеряков: - То есть Михаил Константинович предлагает посмотреть, в каком мире мы живем. Он не только ставит диагноз, но и показывает, к чему приводит наша неспособность осознавать мир, мир, в котором мы живем. Никита Максимов: - Можно ли сказать, что творчество Щербакова - это попытка упорядочения и переименования? Елена Трояновская: - В своем творчестве до перерыва, особенно в раннем, Щербаков расставлял все точки над "i" в этом мире (уже существующем), говорил о незыблемых ценностях, делал все, чтобы хорошо ориентироваться в мире. Но это не было для него самоцелью, а лишь основой для того, чтобы делать то, что ему хочется. После перерыва он понял, что разобрался с этим миром и может идти дальше. Вот песня "Еще младенцем...", которая могла бы служить его автобиографией: Еще младенцем, однажды где-то без спросу взял я с гербом и грифом бумагу; И в правом верхнем углу цветное свое, конечно, изображенье наклеил. А посредине - единым махом славянской вязью китайской тушью - вписал подряд, как есть, не тая, Свой рост и возраст, и вес, и адрес, и род занятий, и беспартийность, конечно; К тому прибавил со строчки красной подробный список родных и близких. а как же; Потом немного еще подумал - и отпечаток большого пальца оттиснул в левом нижнем углу; А в нижнем правом - поставил подпись, таким уж. видно, смышленым был я ребенком; И темной ночью в степи безлюдной. дрожа от страха, большую яму я вырыл; И в этой яме свою бумагу. свернув два раза, на дне глубоком сокрыл, зарыл и место забыл; С тех пор вольготно живу на свете, сижу на крыше, в дуду играю по нотам; Ничем не связан, конечно, кроме твоих, брюнетка, очей зеленых, джунгарких; Тем самым как бы собой являю пример особый и назиданье для всех пытливых умов и чутких сердец; на том и сказке конец. А темной ночью в степи безлюдной никто не ходит, никто бумагу не ищет. Чего я, собственно, и добивался. Олег Городецкий: - У меня на этот счет другое мнение. Мне кажется, что Щербаков поначалу занимался упорядочением информации, ощущений, раскладывал все по полочкам, а потом ему это просто надоело. Стало неинтересно, и он понял: до него это делали многие, поэтому нужно вносить сумбур. Так интереснее - перепутывать полочки и все, что на них стоит. Иван Климов: - Я не согласен. У Щербакова все очень логично, нет никакого хаоса. Творчество вообще не может быть хаотичным. Ощущение хаоса складывается именно из-за того, что не всегда успеваешь менять позиции, ракурсы наблюдения того мира, который создает Щербаков. Каждый человек видит мир, вещи, явления по-своему, со "своего места". И...
Разграничивают пространство, И ничто этих черт запретных Не осмелится пересечь. Никита Максимов: - Но у него же есть песенные циклы, которые длятся много лет?! Сергей Байтеряков: - "Мария" например, семь "Марий" существует. Иван Климов: - Да нет у него тематических циклов. То есть циклы есть, но песни объединяются не потому, что в них присутствует слово "Мария", а по тому, как ощущает себя один и тот же лирический герой в том или ином состоянии, в той или иной роли - в качестве интеллектуала, гражданина, возлюбленного... Сергей Байтеряков: - ...существует человек, он высказывается по различным проблемам окружающего мира, проходит время, и он снова возвращается к тем же проблемам, но уже в ином качестве. Олег Городецкий: - Есть возвраты и через десять лет. Вроде бы та же песня, но написанная другим. Елена Трояновская: - Бывает, что он на концерте утверждает: песня, какая-то конкретная песня, умерла, а потом исполняет песню, которая повторяет "умершую" во всем, только уже на ином уровне. Никита Максимов: - А кем могут быть востребованы песни Щербакова? Сергей Байтеряков: - Создается впечатление, что Щербаков идет немного впереди аудитории: он сейчас - это мы. но года через два. Иван Климов: - Щербакова и петь тяжело, а уж жить с его песнями - тем более. Особенно, когда каждый день слушаешь... Елена Трояновская: - Или не слушаешь, а хотя бы думаешь... Иван Климов: - Или натыкаешься на какой-то феномен, воспетый Щербаковым. Но когда надоедает "преследование" его стихов, то возвращаешься, как ни странно, к тем же Галичу или Визбору. К Окуджаве. Как бы выходишь подышать... Екатерина Жестянщикова: - Еще хотелось бы немного сказать о его волшебной музыке. Тут, конечно, должны говорить не мы, а профессиональные композиторы и музыканты. А я отмечу, пожалуй, только два момента: удивительную непредсказуемость сочетания музыки и стихов во многих песнях и то, как необыкновенно тонко и ярко в одной только музыке, в музыкальном оформлении текста дана ирония. Когда читаешь сти-хи, создается одно настроение, а услышишь песню - и понимаешь, что настрой-то, оказывается, совсем другой ("то-то и оно-то, братцы...").
Забыты и досада и бравада. Граница между небом и водой Уже неразличима, и не надо". Елена Трояновская: - Мы, его слушатели, тоже пытаемся отказаться от строгих рамок. Уходим из этих границ вслед за ним, обретаем свободу и выходим на другой уровень восприятия... Иван Климов: - Правильно, Щербаков сначала показывает, что вечные ценности относительны, а когда ты, его слушатель, доходишь до этой мысли, он вдруг вытаскивает тебя на иной, более высокий уровень и оставляет в одиночестве. Ты оглядываешься и обнаруживаешь, что на самом деле истина одна, а относительность осталась там, внизу, в тех границах, за пределы которых он тебя вытащил. Никита Максимов: - Но ведь сохраняется сарказм: "Но истина одна" "...но истин много, много"... Леонид Блехер: - Этой иронией - не сарказмом - он оставляет вечные идеальные вещи не-прикосновенными, даже независимыми от его же песен. Поэтому, когда он показывает песню, то в конце непременно как бы говорит: это - не то, объект веры не здесь, а за этим, выше. Сергей Байтеряков: - Раньше, чтобы что-то опровергнуть, он должен был написать еще одну песню, а сейчас он не только умудряется сделать это в одной песне, но и... Олег Городецкий: - опровергнуть несколько тезисов подряд в одной и той же песне, не принося ничего конструктивного, или наоборот - предложить нечто, не отвергая ему противоречащее. Леонид Блехер: - Такой прием характерен для Свифта, Стерна, но для русской культуры он странен и непривычен. Елена Трояновская: - У меня всегда было ощущение, что Щербаков в любой ситуации осознает себя отдельно. И даже когда он говорит, что вот сейчас наступит крах, хаос, то себя от этого отделяет. Для него крах - это не разрушение, а переход в иное состояние, принципиально иное состояние мира. Олег Городецкий: - "Ты выстрелишь мне в лицо, через два часа я воскресну". Сергей Байтеряков: - Щербаков, по сути, впервые в истории авторской песни предоставляет нам свободу выбора. Его песни и стихи - для свободного человека, человека, не скованного навязанными ему извне рамками. Поэт пытается забросить своего слушателя на высоту полной и абсолютной свободы... Иван Климов: - Не совсем верно. Щербаков предоставляет нам не свободу выбора - выбор. Это значит - уже есть из чего выбирать, что-то заданное не тобой и до тебя, а это уже несвобода. Щербаков предоставляет свободу творчества наравне с ним. Н. Бердяев считал, что истинная свобода - это когда ты сам создаешь критерии добра и зла. Тогда ты свободен от рассуждений других людей. Но Щербаков не только не называет зло добром, понять, что же в его песнях зло, иногда очень трудно. Его личная позиция не довлеет над слушателем, как это происходит у "классиков". Хотя, конечно, эта позиция в песнях существует, и ее можно определить. Но он не заставляет слушателя думать и чувствовать то же, что и он. Кроме того, у "классиков" ты слушаешь одну и ту же песню почти с одинаковым настроением, оно подчиняется песне. А Щербаков, мало того, что не навязывает эмоциональное настроение, он и пытается "забросить" куда-либо слушателя. Он предлагает ему освободить свою индивидуальность и творить! Леонид Блехер: - Мне кажется, Щербаков интуитивно понимает, что ситуация кризиса слов и понятий не изменяет главного - противоположности добра и зла в жизненной и культурной реальности. Его творчество монотеистическое по своей структуре: ни явно, ни скрыто не утверждается, что добро и зло - это относительные понятия. Я уверен, что для Щербакова вечные ценности существуют, и он понимает относительность того, что делают люди по отношению к этим ценностям. Просто он не берется утверждать, что есть истина и как бы говорит: "Я не могу сказать на человеческом языке правду, так уж устроен наш язык". И поэтому от него исходит это завораживающее ощущение свободы. И это... дает надежду, что наша культура выживет, если существуют такие тексты. Сергей Байтеряков: - Существует и аудитория, которая способна воспринять подобные тексты! Олег Городецкий: - Печально, но она сокращается. Щербаков выходит на новые уровни, и не все за ним поспевают. Иван Климов: - Вот мы говорим, что Щербаков - новый, оригинальный, что он завоевал аудиторию. А не кажется ли вам, что, может быть, аудитория "поймала" Щербакова. Был большой спрос на подобную свободу в отношении ко всему - к любимой девушке, к власти, да и к аудитории - хотите слушайте, хотите гуляйте - и, наконец, в отношении даже "к мозгам": если ты не понимаешь, то извини, ничего объяснять не буду. Помните, на вопрос, почему в одной из его песен речь идет о семи островах, был ответ: "Моряки говорят!"
Успокойся, не трать сил. Это все моряки лгут. С моряков невелик спрос". Олег Городецкий: - Это определяется не столько характером песни, сколько характером времени. Екатерина Жестянщикова: - Самое главное, что поразило меня раз и навсегда,- это его безумная, запредельная чуткость. Она есть во всех его песнях. И в позд-них и в самых ранних, которые он уже никогда не споет. Потому все его песни находятся в одной небесной сфере, и "каждый их узор закономерен, в стремлении быть иным, чем предыдущий". А чуткость его, мне кажется, цепляет всех за самые сокровенные струны души. Только это очень интимно. И потому об этом не говорят. Это невозможно вынести. И потому нет простого, прямого контакта. И потому на концертах - "броня надежна, тверда осанка"... Но диалог есть. Только он осуществляется через спутниковую связь (в "заоблачной тверди"), и у каждого - на своей волне. Елена Трояновская: - На мой взгляд, вот в чем различие: прежде некий круг людей узнавал какую-то песню, и люди эти сразу стано-вились "кругом". А со Щербаковым круг тоже образуется, но принципиально другим образом. Сначала человек где-то услышал его, принял для себя, стал долго слушать, потом встретил человека, который тоже прошел этот же путь - услышал, продумал, понял, принял. И поэтому круг более тесный, у этих людей, как правило, больше общего, чем у участников традиционных посиделок. Никита Максимов: - И все-таки Щербаков - загадочный человек: неизвестно, где он работает и работает ли вообще. Выходя на сцену, всем своим видом показывает, что эти люди в зале ему абсолютно не нужны. Тогда зачем петь? Для себя? Елена Трояновская: - Мы же говорили, что он ломает все рамки, в том числе и устоявшиеся отношения между певцом и залом. Иван Климов: - Первое впечатление такое: идет человек, видит - зал; это просто очередная остановка на его пути - спел, пошел дальше... Сергеи Байтеряков: - Не помню случая, чтобы Щербаков спел что-то по заявке. Иван Климов: - ...а потом мне показалось, что Щербаков нашел какой-то интерес в том, чтобы приходить в зал. Сергей Байтеряков: - Он приходит не просто в зал, а именно в этот зал. Иван Климов: - Большая тусовка - его тусовка? Сергей Байтеряков: - Нет, не это. Есть равные ему люди, с кото-ыми можно говорить, интересно говорить. Леонид Блехер: - Не "с которыми", а которым можно говорить. Олег Городецкий: - Правильно, разговор это ведь диалог, а концерт Щербакова - всегда мо-нолог. Иван Климов: - А что будет, если в один прекрасный день никто не придет на концерт? Сергей Байтеряков: - Он отпоет свою программу!.. "Встань, делай, как я, ни от кого не завись"... |